Мила Фёдорова,  Валентина Пичугина

 

Мужчина и женщина в любовной лирике Тютчева[1]

 

Традиционно при анализе любовной лирики исследуются эмоциональные, волевые и интеллектуальные действия и состояния человека, которые обычно ассоциируются с понятиями «душа, судьба, любовь». Чтобы выявить своеобразие феномена любовной лирики Тютчева, мы предлагаем подробно рассмотреть физический аспект состояния влюблённости лирического героя и героини. Исходя из опыта формально-грамматической школы анализа поэтического языка (Якобсон и др.), мы рассматриваем интимную лирику Тютчева с точки зрения её лексической основы. При этом мы сосредотачиваемся на двух понятиях – мужчина и женщина, образующих ядро любовной лирики.

Мы исходим из того, что анализ лексики, связанной с физическим планом, позволяет лучше понять «языковую личность»[2] автора и показать, какие стороны любовного чувства и взаимоотношений героев являются значимыми и проявляются помимо осознанных автором художественных задач — в проговорках или, наоборот, в характерных умолчаниях.

Первая и наиболее показательная семантическая группа в любовной лирике Тютчева связана со зрением, с глазами и их функциями. К наиболее частотным словам этой группы относятся: взор (употребляется 50 раз)[3], око – 38, слеза – 38, видеть – 37, глядеть – 30, глаз –18.[4] Кроме того, используются и другие, менее употребительные синонимы: взглянуть – 5, взгляд – 4, зеница – 2, глазеть –1, глазок –1.

К лексической группе зрения традиционно относятся слова, обозначающие предметы, явления и понятия, восприятие которых возможно только с помощью органов зрения: свет, тень, названия цветов и т.д., которые мы также рассматривали.  

Нет ничего удивительного, что глаза являются важной частью портрета в любовной лирике вообще. Для Тютчева же в особенности описание глаза – почти непременный атрибут, или непосредственно предмет стихотворения. Таковы, например, стихотворения «Слезы», «К Н.», «Люблю глаза твои, мой друг...», «Я очи знал, – о, эти очи!», «Вновь твои я вижу очи...» и др.

В целом, в семантике глаза важны: шелковые ресницы, шелк ресниц, густая тень ресниц, опущенные ресницы, томно-озаренные вежды, слезы. Интересно, что цвет глаз нигде не упоминается. Вообще, Тютчев отдает предпочтение архаическим формам: око вместо глаз, вежды вместо веки, зеница вместо зрачок, и, таким образом, переводит понятие глаза из физиологического плана в поэтический, высокий.

Когда речь идет о женщине, слова, относящиеся к зрению, ближе к лексике, отражающей эмоциональные состояния человека. В сущности, героиня Тютчева обычно смотрит не для того, чтобы что-то увидеть, а для того, чтобы выразить свои чувства, адресованные герою. Женский взгляд выражает всю гамму любовных чувств, от игривости до страсти.

С какою негою, с какой тоской влюбленной / Твой взор, твой страстный взор изнемогал на нем! (Т-134); Ты беззаботно вдаль глядела (Т-99)

В описании очей и взора героини прослеживается градация от тихого света до жгучего пламени. Вообще, метафоры горения, огня (в том числе молнии) часто используются при описании глаз героини:

Сей чистый огнь, как пламень адский, жжет. (Т-47); И словно молией небесной / Окинешь бегло целый круг (Т-125).

Даже ее слезы – «огневые капли»:

Все опалили, выжгли слезы / Горючей влагою своей (Т-173).

Взгляд женщины, героини, обладает как метафорической силой, так и вполне физической, материальной[5]:

И один твой южный взгляд / Киммерийской грустной ночи / Вдруг рассеял сонный хлад (Т-160)

Но этих глаз чистосердечье -- / Оно всех демонов сильней (Т-252).

Силой взгляда в тютчевском мире герои способны двигать предметы:

И двигал все, и все стерег / Очами чудными своими (Т-197).

Лирический герой Тютчева предполагает, что способность видеть сохраняется даже у умершей возлюбленной:

Ангел мой, где б души не витали, / Ангел мой, ты видишь ли меня? (ПЛ-119).

Что касается героя, то его глаза не только выражают различные чувства, но и видят все: окружающий мир и героиню со всеми ее эмоциями:

Гляжу тревожными глазами / На этот блеск, на этот свет[6] (ПЛ-116)

Смотрю на милые черты / ... Гляжу на вас, как бы во сне (ПЛ-113)

Полнеба обхватила тень, / Лишь там, на западе, бродит сиянье (ПЛ-116)

Я на тебя гляжу с досадою ревнивой (ПЛ-115)

Я очи знал, - о, эти очи! / ... В непостижимом этом взоре, / ... Такое слышалося горе, / Такая страсти глубина! / Ни разу мне не довелось / С ним повстречаться без волненья / И любоваться им без слёз. (ПЛ-116)[7].

Способность к зрению, наличие глаз характеризует не только мужчину и женщину, но и многие другие объекты лирики Тютчева, –  не только любовной, но и природной. Его мир «исполнен очей» в его стихах смотрят звезды, горы, ночь и стихии (например, гроза):

Светила, как живые очи, / Глядят на сонный мир земной (Т-62)

Сквозь лазурный сумрак ночи / Альпы снежные глядят; / Помертвелые их очи / Льдистым ужасом разят (Т-85)

Ночь хмурая, как зверь стоокий, / Глядит из каждого куста! (Т-80).

Происходит обмен признаками: явления природы имеют глаза, взгляд обладает силой явлений природы.

Любовная лирика оперирует лексикой, традиционно относящейся к природе: так, описание любовного признания выстраивается на метафоре восхода солнца:

Алели щеки, как заря, / Все жарче рдея и горя! / И вдруг, как солнце молодое, / Любви признанье золотое / Исторглось из груди ея (Т-82).

Такой параллелизм вообще характерен для Тютчева: в стихотворении «Восток белел. Ладья катилась...» героиня постепенно слабеет, не в силах сопротивляться страсти по мере того, как разгорается восток. Именно таким образом в лирике Тютчева происходит лексическое перекрещивание, инверсия семантических групп.[8]

В целом, для тютчевского героя характерно комплексное восприятие мира с помощью разных чувств одновременно. Температурные ощущения могут объединяться со слуховыми, обонятельными и зрительными. Например:

В душном воздухе молчанье / ... Жарче роз благоуханье / Звонче голос стрекозы / Чу! За белой дымной тучей / Глухо прокатился гром; / Небо молнией летучей / Опоясалось кругом... (ПЛ-110)

Есть в светлости осенних вечеров / ... блеск и пестрота дерев, / Багряных листьев томный, лёгкий шелест, / Туманная и тихая лазурь ... / Порывистый, холодный ветр порою (ПЛ-111)

И всю её уж тени покрывали. / Лил тёплый летний дождь – его струи / По листьям весело звучали (ПЛ-117).

Примечательно, что глаза и мужчины, и женщины нередко берут на себя функции других органов. Со зрением связана неожиданная, «чужая» лексика – взор дышит, голос воплощается в музыкальные виденья и т.д.:

В непостижимом этом взоре, / Жизнь обнажающем до дна, / Такое слышалося горе, / Такая страсти глубина! Дышал он грустный, углубленный... (Т-190)

Их для меня он [сон полумогильный] уловил - / И в музыкальные виденья / знакомый голос воплотил (ПЛ-113)

[что-то] Румяным, громким восклицаньем / Раскрыло шелк ресниц твоих! (Т-127)

Люблю, друзья, ласкать очами / Иль пурпур искрометных вин, / Или плодов между листами / Благоухающий рубин (Т-45).

В последнем примере благоухание оказывается доступным взору, а глагол «ласкать», традиционно относящийся к осязанию, связан со зрением.

Интересно заметить, что тютчевский герой-любовник вообще почти лишен радостей осязания, во всяком случае в стихах об этом не сообщается. По-видимому, нередко встречающийся шелк кудрей и ресниц является скорее поэтическим клише, чем результатом тактильного опыта героя. Мы позволяем себе такое утверждение, поскольку в словаре языка Тютчева нет слов мягкий, гладкий и т.д., традиционно относящихся к лексической группе осязания.

Что касается тютчевской героини, то трудно сказать, чувствует ли она запахи, слышит ли что-либо, кроме обращенных к ней речей героя, – например, шум дождя или пение птиц, поскольку она почти никогда не говорит.

Физическая раскрепощенность, страстность и чувственность характеризует не столько любовную лирику Тютчева, зашнурованную в корсет приличий, сколько лирику природы. Именно там максимально присутствует телесный ряд, участвуют все органы чувств и описаны их функции. К природе (или, реже, к поэтическому творчеству) относится и лексика пира – апофеоз чувственности. Лирика природы забирает эротическую, физиологическую лексику: таково стихотворение «Ты, волна моя морская...»:

...Сладок мне твой тихий шепот,

Полный ласки и любви

Внятен мне и буйный ропот,

Стоны вещие твои

Будь же ты в стихии бурной

То угрюма, то светла,

Но в ночи твоей лазурной

Сбереги, что ты взяла.

Не кольцо, как дар заветный,

В зыбь твою я опустил,

И не камень самоцветный

Я в тебе похоронил.

Нет – в минуту роковую,

Тайной прелестью влеком,

Душу, душу я живую

Схоронил на дне твоем. (Т-192)

Мы считаем, что это стихотворение Тютчева – самое эротическое в его лирике. В отличие от лирической героини-женщины, волна свободна, своенравна, полна жизни, смеется, мечется, бьется. Она угрюма и светла – здесь прослеживаются лексические совпадения со стихотворением «Люблю глаза твои, мой друг»[9]; ее шепот полон ласки и любви, «и буйный ропот»[10] сменяется стонами. Сама последовательность описания может быть прочитана как фазы любовной игры. Показательно, что лирический герой является не столько зрителем, сколько активным участником этой игры и говорит загадками «Не кольцо, как дар заветный, / В зыбь твою я опустил, / И не камень самоцветный / Я в тебе похоронил». Он дает волне нечто круглое, но не кольцо, и твердое, но не камень (в конце стихотворения он уверяет, что это – душа), и просит, чтобы она сберегла это в своей ночи, в своей зыби, на дне своем, которые мы читаем как метафоры женского лона.

 

Мы решили представить, как будут выглядеть мужчина и женщина в любовной лирике Тютчева, если опираться только на текст, - какие части тела будут присутствовать в «картинке-фотороботе», а какие – значимо отсутствовать.

Помимо главы[11] (И на руки к нему глава твоя склонялась (Т-134)), выразительных глаз,

почти не размыкающихся уст (улыбка женских уст (Т-200)), у героини есть чело (Она молилась, / С чела откинув покрывало (Т-104)), выя – (Блестящая поникла выя (Т-104)),  ланиты/щеки – (И по младенческим ланитам / Струились капли огневые (Т-104); Алели щеки, как заря (Т-82)), волосы, причем в единственном числе, хоть и в собирательном значении - волос, локон (И твой, взвеваясь, сонный локон / Играл с незримою мечтой (Т-126); И этот длинный тонкий волос, / едва доступный пальцам фей (Т-233)). У героини также есть плечи и руки (И с диких яблонь цвет за цветом / На плечи юные свевал (Т-99); Брала их в руки и бросала (Т-217)).

Кроме перечисленного нередко упоминаются грудь и перси, при этом грудь связана с физиологической функцией дыхания[12], а перси обозначают женский бюст, часто дополняясь исчерпывающим эпитетом молодые (Дева, дева, что волнует / Дымку персей молодых? (Т-100)). Для тютчевской героини дыхание есть один из способов выражения ее эмоциональной жизни. Любовное страдание, как правило, сопровождается недостатком воздуха в груди:

Он мерит воздух мне так бережно и скудно (Т-187)

Что так грудь твою спирает / И уста твои палит? (Т-100)

Иногда одежда также попадает в стихотворный портрет тютчевской героини:

И ветер тихий мимолетом / Твоей одеждою играл (Т-99).

Другими словами, тютчевский герой видит и называет только то, что обычно открыто в женском платье его времени, то есть, реально женщина присутствует в любовной лирике только своим подгрудным портретом.

Скорее как исключение, такой портрет единожды дополняется коленом и иногда ногой – в единственном числе:

Невольно клонишь ты колено / Пред колыбелью дорогой (Т-191)

Ногой младенческой касаясь / Обломков груды вековой (Т-99).

По сравнению с героиней, в портрете героя автор называет следующее: глаза (Гляжу тревожными глазами / На этот блеск, на этот свет[13] (ПЛ-116), власы (... свежесть утренняя веет / В моих всклокоченных власах (Т-105)), рука  (Твоей святыни не нарушит / Поэта чистая рука, / Но ненароком жизнь задушит (ПЛ-112); Он жизнь мою бесчеловечно губит, / хоть, вижу, нож в руке его дрожит (ПЛ-115)), нога/ноги (Моя нога касается твоей (ПЛ-110); Вот бреду я вдоль большой дороги / ... Тяжело мне, замирают ноги... (ПЛ-119)).

Система кровообращения: Пускай скудеет в жилах кровь (ПЛ-116).

Как и у героини, грудь героя является вместилищем страстей (Пускай страдальческую грудь / Волнуют страсти роковые (ПЛ-117)), именно здесь располагается его больное, отжившее сердце:

Я встретил вас – и всё былое / В отжившем сердце ожило; ... И сердцу стало так тепло... (ПЛ-113)

Но в сердце не скудеет нежность (ПЛ-116)

О сердце, полное тревоги, / О как ты бьёшься на пороге / Как бы двойного бытия!.. (ПЛ-117)

О господи!.. и это пережить... / И сердце на клочки не разорвалось... (ПЛ-118).

Рассмотрим, каким образом мужчина и женщина у Тютчева используют данные им части тела. Уста для говорения героине нужны в очень редких случаях – обычно она издает вздохи, стоны (Стон замирал в устах... дыханье уровнялось (Т-134)). Немота героини подчеркивается: Бессмысленно-нема... нема, как опаленный / Небесной молнии огнем» (134) – именно любовь отнимает у героини способность к речи. Известно, впрочем, что у нее тихий и нежный глас. Очевидно, на ее способности к членораздельной речи повлияли ее взаимоотношения с героем. Ее живые речи и смех относятся только к поре их первых встреч: При первой встрече роковой, / Ее волшебный взор и речи, и смех младенчески-живой (Т-173). Героиня говорит о своей любви как бы против воли: Любви признанье золотое исторглось из груди ея (Т-82). Сознательно она говорит перед смертью, как бы беседуя с собой: «О, как все это я любила!» (Т-234)[14].

Женщина в любовной лирике статична, внешне пассивна. Ее характеризуют нежность, тихость, кротость, печаль, невзрослость: Та ж взоров тихость, нежность гласа (Т-75); невинность – в сочетании со страстностью: Твой милый взор, невинной страсти полный (Т-47); И смех младенчески-живой (Т-173).

Младенческий – в значении «молодой, невинный» – частый эпитет, характеризующий героиню и ее действия: младенчески-беспечный сон, младенческая нога, младенческие ланиты, младенческая душа и др.

В стихах Тютчева женщина может стоять, любоваться, сидеть, дышать, спать, склоняеться, качать колыбель, разбирать письма возлюбленного, вспоминать (характерно преобладание глаголов несовершенного вида, отсутствие результата действия[15]). В денисьевском цикле, например, героиня переходит от «стояния» к «сидению» - на полу, к «лежанию» и затем, после смерти, ее душа «слетает» к герою.

Главное в женщине то, что она любит, испытывает боль, тоскует, негодует, страждет, стыдится, «бережет святыню», –  живет интенсивной эмоциональной жизнью. Можно сказать, что чувства и эмоции героини воспринимаются героем как поступки, и ее способность любить получает его высокую оценку: 

Любила ты, и так, как ты, любить / Нет, никому еще не удавалось! (Т-234)

По ней, по ней, свой подвиг совершившей / Весь до конца в отчаянной борьбе (Т-241).

Важной функцией мужского и женского организма в любовной (как и в философской) лирике Тютчева является сон. Герои часто спят, пробуждаются, видят все как бы во сне. Это связано, в частности, с тем, что, по Тютчеву, любовь есть сон, пробуждение от которого неизбежно для героя (Любовь есть сон, а сон – одно мгновенье, / И рано ль, поздно ль пробужденье, / А должен, наконец, проснуться человек (Т-180)). Героиня же выбирает не просыпаться:

... О, если бы тогда тебе приснилось, / Что будущность для нас обоих берегла... Как уязвленная, ты б с воплем пробудилась, / Иль в сон иной бы перешла (Т-134).

Интересна, на наш взгляд, прогрессия взаимоотношений мужчины и женщины. По мере того, как сердце героя твердеет и в жилах его скудеет кровь, женщина слабеет и ее ланиты увядают. Мотив исчезающей, увядающей красы  – инвариант любовной лирики Тютчева[16]:

Куда ланит девались розы, / Улыбка уст и блеск очей? Все опалили, выжгли слезы / Горючей влагою своей (Т-173).

Взаимоотношения героев продолжаются до тех пор, пока одно из сердец не «изноет» в неравной борьбе. Напряженной внутренней жизни женщины противостоит мертвенность, безжизненность, усталость мужчины[17]:

Пройдет ли обморок духовный? (Т-184)

И самого себя, краснея , сознаю / Живой души твоей безжизненным кумиром (Т-188).

Борьба и поединок сердец представлены мотивами, связанными с поглощением, усвоением:

Ты со мной и вся во мне (Т-202)

Его ты сердца не усвоишь[18] / Своей младенческой душой (Т-140)

Он не змеею сердце жалит, / Но как пчела его сосет (Т-140)

Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло / С того блаженно-рокового дня, / Как душу всю свою она вдохнула, / Как всю себя перелила в меня (Т-246).

Вообще, история любовных взаимоотношений мужчины и женщины в лирике Тютчева – это история увядания, развоплощения, упадка. Героиня при этом умирает, а герой превращается в живой труп.